Art Gallery

Портал для творческих людей       OksanaS200974@mail.ru        Mail@shedevrs.ru

 

Поиск по сайту

Погода в Омске

Яндекс.Погода
Сейчас 66 гостей онлайн

купить картину

Яндекс.Метрика

Мы в контакте


Василий Григорьевич Перов PDF Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 6
ХудшийЛучший 
Великие художники

ВАСИЛИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ ПЕРОВ

Автопортрет Василия ПероваВаси́лий Григо́рьевич Перо́в (1833/1834—1882) — русский живописец, один из членов-учредителей "Товарищества передвижных художественных выставок".

Василий Григорьевич Перов был незаконнорождённым сыном губернского прокурора барона Георгия (Григория) Карловича Криденера и уроженки Тобольска А. И. Ивановой. День рождения точно неизвестен: 21 или 23 декабря 1833 (2 или 4 января 1834) года. Несмотря на то, что вскоре после рождения мальчика его родители обвенчались, Василий не имел прав на фамилию и титул отца.


БОЛЬШОЕ СЕРДЦЕ ПЕРОВА

Тетка Марья шла с богомолья. Умерли у нее муж и дети, остался только сын Васенька. Вместе с ним и молилась она святым угодникам: просила рая умершим, а себе с Васенькой — здоровья. А на обратном пути, уже в Москве, привязался к тет­ке Марье богатый господин. Деньги ей давал, объяснял, что больно, мол, хорош Васенька, и хочет он, господин, его на кар­тину списать. Долго не соглаша­лась тетка Марья — боялась, твердила, что грех это — людей списывать, что чахнут от этого люди и помирают. Да переубе­дил ее городской господин — сказал, что цари и архиереи с себя разрешают портреты спи­сывать, что же Васеньке поде­лается?

И сел Васенька на стул — уста­лый от богомолья, ротик приот­крыл, и стал виден тетке Марье его передний, сломанный во вре­мя драки с мальчишками зуб. Тетка Марья все вскакивала и охорашивала сына: рубашку его обдергивала, волосы со лба от­кидывала. Художник попросил ее сидеть смирно. Посидела, по­сидела тетка Марья, зевнула, рот перекрестила да заснула...

А Василий Григорьевич Перов все вглядывался в усталое лицо своего маленького деревенского тезки, все писал, и собственная жизнь проходила перед ним че­редой.

Крепостным, по всей вероятно­сти, родился маленький Васень­ка. А он, Василий Перов, родил­ся «незаконным» — побочным сыном чиновника Криденера. Даже фамилии у него не было. Писался он сначала по крестно­му отцу Васильевым. Потом Пе­ровым стал. «Перовым» его про­звал дьячок, учивший грамоте, за четкий почерк и ловкое перо.

Но больше пера полюбил Василий карандаш и кисть: худож­ником решил стать.

Прекрасным и страшным вре­менем запомнились ему годы учебы. Прекрасным — потому что стремительно раскрывался перед ним мир искусства. Стре­мительно знания росли. Когда в восемнадцать лет писал авто­портрет, казалось ему: вот и он уже настоящий художник! Ярко выделяется на темном фоне энер­гично вылепленное, освещенное сильным светом лицо. Левая ру­ка, как у завзятого маэстро, не­брежно свесилась со спинки сту­ла, белая рубашка и черный гал­стук подчеркивают нежный овал лица... Не знал тогда юноша, что впереди у него десятилетие на­пряженной учебы, когда будет казаться: знаний все мало!.. Ма­ло!..

А страшными годы учебы бы­ли потому, что пришлись они на последние десять лет крепостни­чества в России. Тринадцатилет­ним мальчиком Перов пришел в школу Ступина в Арзамасе. Ря­дом с ним рисовали крепостные: те, кого завтра помещик может как вещь продать! И о цене за них торговаться... Император­ская  Академия  художеств кре­постных учить отказывалась:

«Когда чувства изящного в них развивались и когда они видели, что зависимое их состояние пре­пятствует им пользоваться пре­имуществами,    предоставляемы­ми художникам, эти несчастные предавались отчаянию, пьянству и даже самоубийству».

Но Московское училище жи­вописи и ваяния, где Перов про­шел серьезную школу, разреши­ло этот вопрос по-своему: с по­мещика брали обязательство от­пустить крепостного на волю, если он получит звание худож­ника или серебряную медаль. И Вася видел, как его крепостные товарищи боролись за рисунок, как за свободу!..

Крестный ход. 1861

Гнев и боль кипели в сердце Перова. В своих картинах он хо­тел говорить правду и только правду. Неудобным студентом оказался Василий Перов: бле­стяще окончив Московское учи­лище живописи и ваяния и став пенсионером Академии худо­жеств, он первым же эскизом привел в ужас академический совет. Изобразил «Сельский крестный ход на пасхе»: упив­шееся до положения риз духо­венство и непристойно пьяных прихожан.Проповедь в селе. 1861 Эскиз отвергли. Пе­ров написал более благополуч­ную картину — «Проповедь на селе». Здесь поп, к удовольствию академического совета, был трезв, но художник жестоко ос­меял помещика и с сочувствием написал крестьян. Картина име­ла огромный успех. Перов полу­чил право на заграничное путе­шествие. Однако упрямый живо­писец успел закончить картину и по отвергнутому эскизу «Сель­ский крестный ход на пасхе». Едва увидев свет, картина была запрещена. «Перову вместо Ита­лии как бы не попасть в Соловец­кий!» — опасались друзья.

А он все оттягивал свою поезд­ку за границу. Русские темы тес­нились в его сердце. С разреше­нием на отъезд в кармане он ус­пел написать еще одну гневную картину — «Чаепитие в Мыти­щах». Разжиревший иеромонах блаженно пьет из блюдечка чай, в то время как хозяйка настойчиво отталкивает рукою прося­щего милостыню солдата с Геор­гиевским крестом на груди. Вче­рашний севастопольский герой, искалеченный, оборванный, идет с протянутой рукою по дорогам, и его горькую долю делит исху­давший ребенок — может быть, сын...

Чаепитие в Мытищах. 1862

Как привлекала заграничная поездка молодых художников: шесть беззаботных лет занятия искусством, солнце, свобода!.. Но уже через полтора года Перов просится домой:

«Осмеливаюсь покорнейше просить совет импе­раторской Академии художеств о позволении возвратиться мне в... Россию. Имея в виду,— объ­ясняет он,— несколько сюжетов из русской жизни, которые я бы исполнил с любовью и сочувст­вием и, надеюсь, более успешно, чем из жизни народа, мне мало знакомого».

И снова Россия... Порефор­менная Россия, где крестьянство было освобождено, но ограблено, унижено, обмануто. И в соответ­ствии с этими горькими вывода­ми пишет Василий Перов кар­тину «Похороны крестьянина».

Проводы покойника. 1865

Зима. Тяжело нависло над до­рогой небо. Убогий гроб в убогих санях... Низко склонившая голо­ву вдова, уставшая плакать де­вочка и маленький мальчик — единственный мужчина в доме, «хозяин», утонувший в батькином большом полушубке. И ни­кому нет дела до этого безысход­ного горя.

«Словно какая-то из миллионов птичек замерзла на дороге, и никто о ней не знает и не будет никогда знать, никому ни жизнь, ни смерть ее не были интересны — вот содержание этой картины»,— писал критик В. Стасов.

Савояр. 1864

Перова всегда особенно огор­чала участь обездоленных детей. Он повествовал о ней не только в картинах, но и в рассказах. В одном из них есть образ «криво­го Петьки»:

«Многие дивятся, как это не оторвется его голова: так тонка и худа его искусанная блохами шея. По ремеслу он — сапожник, по званию — меща­нин. Все бьют и ругают Петьку, и только ленивый его не тро­гает».

Даже в солнечной Франции разглядел художник маленького савояра. Посреди тысяч жилищ заснул на улице бездомный мальчик, и к плечу его тесно прильнуло единственное родное существо — всклокоченная обе­зьянка, помогающая ему выпра­шивать деньги.

Вернувшись в Россию, в числе самых горьких своих картин за­думал художник «Тройку». В сумрачный зимний день трое детей везут сани с огромной об­леденелой бочкой. Метет позем­ка. Бесконечно тянется глухая монастырская стена, словно от­гораживая от детей все радости мира. И в тени этой холодной стены дети тянут за собою тяже­лые сани устало и покорно, как измученные деревенские савра­ски... Какой-то прохожий сжа­лился над ними и подтолкнул на ухабе бочку с водой. Но прохо­жий сейчас уйдет, и дети оста­нутся одни. Как и судьба умер­шего крестьянина, жизнь этих детей никому не интересна. По­руганное, искалеченное дет­ство...

Тройка. 1866

Картина закончена. Давление общественного мнения было так велико, что Перов, поэт скорби народной, получил за нее звание академика. Чтобы написать коренника - центральный образ  «тройки», и привел Василий  Григорьевич Перов в свою мастерскую двена­дцатилетнего Васеньку.

А через четыре года пришла к художнику тетка Марья. «Я вы­шел и увидел перед собой ма­ленькую, сгорбленную старушку с большой белой головной повяз­кой, из-под которой выглядыва­ло маленькое личико, изрезан­ное мельчайшими морщинка­ми...» Умер Вася — заболел чер­ной оспой и умер. Одна на белом свете осталась тетка Марья. И вспомнила она портрет, который списал с ее сына художник. Про­дала Марья весь свой нищенский скарб, посмотрела — денег ма­ловато. Пошла в люди тетка Ма­рья и, не жалея себя, работала всю зиму, деньги копила — для Васи. А потом, пряча за пазухой платочек с деньгами, отправи­лась к художнику — купить картину с Васенькиным порт­ретом.

Картина была уже в собрании Третьякова. «Хоть бы взглянуть на нее!» — заплакала тетка Ма­рья. Привел ее художник в богатый дом, где на стенах висело множество картин, и предоста­вил самой оглядеться. Вмиг сре­ди десятков картин нашла тетка Марья картину с Васенькой. «Ба­тюшка ты мой! — воскликнула она.— Родный ты мой, вот и зу­бик-то твой выбитый!» — И с этими словами, как трава, под­резанная взмахом косца, повали­лась на пол...»

Через год послал Василий Гри­горьевич Перов специально на­писанный для нее портрет сына. Отписала тетка Марья живопис­цу, что повесила портрет Васень­ки к образам. И это последнее, что знаем мы о тетке Марье и написанном великим художни­ком с любовью и сочувствием портрете ребенка.

Но как памятник народному горю, как память о короткой и тяжелой жизни крестьянских де­тей висит в Третьяковской гале­рее знаменитая картина «Трой­ка».

И бьется в ней сердце великого русского живописца.

Скончался Василий Перов от чахотки в маленькой подмосковной больнице на территории усадьбы Кузьминки (ныне территория Москвы). Похоронен на монастырском кладбище в Даниловом монастыре.

Прах его был перезахоронен на монастырском кладбище в Донском монастыре; точная дата перезахоронения не установлена. На новой могиле художника был установлен надгробный памятник работы скульптора Алексея Евгеньевича Елецкого.

Его сын — Владимир Перов — тоже был художником.

Последний кабак у заставы. 1868

 

НЕСТЕРОВ О ПЕРОВЕ

Учитель рисования. 1867Когда-то, очень давно, имя Пе­рова гремело так, как позднее гремели имена Верещагина, Ре­пина, Сурикова, Васнецова.

О Перове говорили, славили его и величали, любили и ненавидели его, ломали зубы «критики», и было то, что бывает, когда родил­ся, живет и действует среди лю­дей самобытный, большой талант.

В Московской школе живописи все жило Перовым, дышало им, носило отпечаток его мысли, слов, деяний. За редким исключением все мы были преданными, востор­женными его учениками.

Я, когда перешел в натурный класс, любил бывать у Перова один, и такие посещения памятны были надолго. Мне в Перове нра­вилась не столько показная сторо­на, его желчное остроумие, сколь­ко его «думы». Он был истинным поэтом скорби. Я любил, когда Василий Григорьевич, облокотив­шись на широкий подоконник мастерской, задумчиво смотрел на улицу с ее суетой у почтамта, зорким глазом подмечая все яр­кое, характерное, освещая виден­ное то насмешливым, то злове­щим светом, и мы, тогда еще сле­пые, прозревали...

Фомушка-сыч. 1868Перов, начав с увлечения Фе­дотовым и Гоголем, скоро вырос в большую, самобытную личность. Переживая лучшие свои создания сердцем, он не мог не волновать сердца других.

Жил и работал Перов в такое время, когда «тема», переданная ярко, выразительно, как тогда го­ворили, «экспрессивно», была са­модовлеющей. Краски же, ком­позиция картины, рисунок сами по себе значения не имели, они были желательным придатком к удачно выбранной теме. И Перов, почти без красок, своим талантом, горячим сердцем достигал неот­разимого впечатления, давал то, что позднее давал великолепный живописец Суриков в своих исто­рических драмах...

В год моего поступления в шко­лу живописи Перовым была ор­ганизована в залах училища пер­вая ученическая выставка картин. До нас, только что поступивших, доходил слух о том, кто и что пи­шет, что поставит на выставку.

Это было в 1878 году, мне было шестнадцать лет. Я написал две небольшие картинки, одна была этюд: девочка строит домики из карт, вторая — «В снежки». Двое ребятишек бьются в снежки, бой идет азартный...

Спящие дети. 1870

Накануне открытия выставки, когда все картины были установ­лены, мы пригласили для осмотра Перова, инициатора и строгого нашего судью. У каждого было на мысли, что-то скажет Василий Григорьевич.

РыболовПоявился и он... Мы тотчас окружили его, и просмотр начал­ся. Моя картина стояла в натур­ном классе, слева у окна. Долго мне пришлось ждать, пока Перов дошел до нее. Мое юное сердце билось-билось, я переживал но­вое, еще неведомое чувство: страх, смешанный с сладостной надеждой.

Перов остановился против картины, все сгрудились вокруг него, я спрятался за товарищей. Вни­мательно осмотрев картину своим «ястребиным» взглядом, он спро­сил: «Чья?» — Ему ответили: «Не­стерова».— Я замер. Перов бы­стро обернулся назад: найдя меня взором, громко и неожиданно бросил: «Каков-с!» — пошел даль­ше. Что я перечувствовал, пере­жил в эту минуту! Надо было иметь мою впечатлительность, чтобы в этом «каков-с» увидеть свою судьбу, нечто провиден­циальное... Я почувствовал себя счастливейшим из людей, забыв все, оставив и Перова и выставку, бросился вон из училища и долго пробродил одиноким по стогнам и весям московским, переживая свое счастье. Однородное по силе чувство пережил я в жизни еще два-три раза, едва ли больше. Че­рез девять лет оно посетило меня вторично, в тот день, когда П. М. Третьяков приобрел у меня для галереи моего «Пустынника», и этот день был днем великой ра­дости: тогда впервые мои близкие признали во мне художника, и это была самая большая награда для меня, больше медалей, званий, коими награждали позднее. В. Г. Перов и П. М. Третьяков меня утвердили в моем призва­нии. Они были и остались для многих примером, как надо по­нимать, любить и служить искус­ству.

А. Н. ОстровскийПерову не было и пятидесяти, а казался он стариком. Он все чаще и чаще стал прихварывать. Появи­лась ранняя седина, усталость... В те дни я и кое-кто из моих прия­телей стали подумывать об Акаде­мии. Собирались туда без особой надобности, без плана, «за компа­нию»... Я пошел к Перову, все рассказал ему, но сочувствия, одобрения не получил. По его словам, ехать в Петербург было мне рано, да и незачем. Недо­вольный ушел я тогда от Василия Григорьевича — он не убедил ме­ня: тяга в Академию все росла...

В конце зимы Перов серьезно заболел воспалением легких. У него обнаружилась чахотка. Стали ходить слухи, что долго он не про­тянет. Как случилось, что Василий Григорьевич Перов в 49 лет стал седым, разбитым стариком и те­перь умирает в злой чахотке? Да как — очень просто: ненормаль­ное детство, арзамасская школа Ступина, где он, незаконный сын барона Криденера, учился и по­лучил за хороший почерк прозвище «Перов», дальше невоздер­жанная юность, бурная, как в те времена часто бывало, молодость, напряженная нервная работа, не­померная трата энергии, безгра­ничный расход душевных сил. Дальше — с боя взятая извест­ность, наконец, слава, а за ней тревога ее потерять — появление Верещагина, Репина, Сурикова, Васнецова,— и довольно было случайной простуды, чтобы под­точенный организм сломился...

Ф. М. Достоевский. 1872И вот Перов умирал, не дописав «Пугачевцев», не докончив «Пу­стосвята», коими, быть может, собирался дать последний бой "обедоносным молодым нова­торам...

Смерть Перова было первое мое большое горе, поразившее меня со страшной, неожиданной силой.

Наступил день похорон. С утра начали приносить в церковь венки. Их было множество. Ожидались депутаты от Академии художеств, от Общества поощрения худо­жеств, от Товарищества пере­движных выставок, основателем которых был Перов, от музеев и пр.

Мы, молодежь, в этот памятный день были на особом положении: мы хоронили не только знамени­того художника Перова, мы хоро­нили горячо любимого учителя.

Провожатых было множество. Народ стоял вдоль панелей. Впе­реди процессии растянулись уче­ники с венками. Венок нашего на­турного класса несли самые млад­шие из учеников Перова — Рябушкин и я.

Видя такие многолюдные похо­роны, подходили обыватели спра­шивать: «кого хоронят?» — и, уз­нав, что хоронят не генерала, а всего-навсего художника, отходи­ли разочарованные. Медленно двигалась процессия к Данилову монастырю, куда за много лет по той же Серпуховке, мимо Павлов­ской больницы, провожали Гоголя (а позднее Перов нарисовал ри­сунок: «Похороны Гоголя героями его произведений»).

Вот и последнее расставание. Как тяжело оно нам! Гроб опуска­ют, земля глухо стучит где-то внизу. Все кончено. Скоро вырос намогильный холм... Все медлен­но расходятся, мы, ученики по­койного, уходим последними...

Перова больше нет среди нас. Осталось его искусство, а в нем его большое сердце.

Вечная память учителю!

Христос в Гефсиманском саду. 1878

 

СТАСОВ О ПЕРОВЕ

Перов явился, в 1858 году, прямым на­следником и продолжателем Федотова, когда выставил свою картину «Приезд ста­нового на следствие». Десять лет отделяли эту картину от «Свежего кавалера» и «Сва­товства майора», но молодой художник поднимал выпавшую из рук Федотова кисть на том месте, где он ее уронил...

Голова киргиза-каторжника. 1873Перов начал своими картинами пропо­ведь нового искусства. Настроение Перова было глубоко серьезное. Он мало был на­клонен расплываться в красивых и сладких ощущениях; он был полон негодования на то, что видел; его волновали до корней души целые толпы русских типов и лично­стей, постоянно везде стоявшие около не­го; его потрясали сцены и события, около которых слишком многие проходят не за­мечая. У него натура была одной породы с Гоголем, у него были тоже две главные ноты: юмор и трагедия. Он столько же мало был способен, как Гоголь, рисовать условную смазливость людей и жизни, спокойно прославлять красоту и благопо­лучие. У него и люди, и сцены, и лица, и тела были живые копии с того, что в самом деле есть на свете. Ни нравоучительности, ни фельетонного легкого смеха... у него уже не было. Все у него было, особливо в первые годы, строго, важно, серьезно и больно кусалось. За это последнее качест­во его многие прозвали живописцем «тен­денциозным», но эта-то именно сторона его таланта и составляла венец его юного, порывистого творчества.

Монастырская трапеза. 1865—1876

...«Сельский крестный ход», «Проповедь в селе» (1861), «Чаепитие в Мытищах» (1862), «Монастырская трапеза» (1866) вдруг нарисовали целый новый мир, тоже раньше никем не тронутый, с той стороны, которая была именно самая характерная. До тех пор было принято изображать наше духовенство с одной только точки зрения: точки зрения благодушных, елейных па­стырей, представителей неба на земле. После Пушкина и его гениальной «Сцены в корчме», после Гоголя и его столько же гениальных сцен с дьячками, попами и монахами мудрено было новым художни­кам купаться все только в прежней лжи и притворстве. Надо было показать эти лич­ности в самом деле людьми, и притом та­кими, какими всякий их знавал и видел в действительной жизни, особенно в глухих углах России.

...Перов идет все по-прежнему в гору по свободе и силе представления и даже по силе колорита. У него является теперь це­лый ряд портретов в величину натуры... «Странник» и «Фомушка-сыч» это были тоже портреты, да только еще более этюды с характернейших русских типов.

Охотники на привале. 1871

Период времени между 1870 и 1875 го­дами — это период наивысшего расцвета Перова. «Птицелов», «Рыболов», «Охотни­ки на привале», «Ботаник», «Голубятник» во всех этих задачах нет ничего ни великого, ни значительного, ничего драма­тического, ни захватывающего воображе­ние. Но тут предстала целая галерея рус­ских людей, мирно живущих по разным углам России, ничего не знающих, ни о чем не заботящихся, хоть трава не расти, и только всей душой ушедших в любезное и ничтожнейшее занятие: кому дороже всего на свете птицу на дудочку поймать, кому рыбу из воды вытащить, кому зайца догнать, кому увидать, как дерев­цо или цветочек растет, кому уследить за кувырканиями турманов в воздухе... Тут в коллекции есть и дворовые люди, поседелые в холопском хомуте, и помещи­ки, закаленные в праздности, и крестьяне, совращенные от своего дела, и барчата, и дворяне, и мещане, и мальчишки, и стари­ки... На первый взгляд тут все только юмор, добродушный, милый, наивный, не­злобивый, ни о чем особенно не задумы­вающийся юмор, простые картины русских нравов, да, но только от этого «наивного» юмора и от этих «простых» картин мураш­ки по телу бегают. Гоголь с Островским, должно быть, тоже наивные юмористы и изобразители простых сцен были. Нет, кто не слеп и не глух, почувствует в этих картинах едкое жало. Проживи еще Пе­ров... по всей вероятности, он начертил бы много еще таких же глубоких картин, сня­тых живьем с нашей родины.


Дилетант. 1862Мало кто знает, что Перов — действительно «чрезвычайно цен­ный для нас русский художник» — был также и прекрасным белле­тристом, автором интересных рас­сказов, публиковавшихся в журна­лах сто лет назад. Мы знакомим наших читателей с маленькой но­веллой В. Г. Перова «Нечто о портретном сходстве».

НЕЧТО О ПОРТРЕТНОМ СХОДСТВЕ

Молодой художник, только что получивший серебряную медаль за живопись, приехал в деревню к своему отцу, который был управ­ляющим при большом имении. Личность отца художника была очень типична и характерна: он походил на цыгана; был высокого роста и очень тучный, с черной, густой, окладистой бородой и с такими же черными, кудрявыми и лохматыми волосами. Немедлен­но по приезде своем сын принялся писать с него портрет, который вскоре был готов. Раз в передней комнате их дома собралось дере­венское начальство, как-то: бур­мистр, староста, сотский, десят­ский и прочие власти. Они явились получить приказания на завтраш­ние работы, так как на другой день начинался покос.

Молодой художник, желая по­хвастаться перед ними своей удач­ной работой, вынес им показать изображение своего родителя. Поставив его к стене, на пол, он спросил их: «Ну что, братцы, по­хож ли портрет?» Все пришли в восторг, даже в изумление, гово­ря: «Вот так портрет! Ну, словно живой. Только что слова не вы­молвит. Ах, ребята, вот-то похо­же»,— и они близко рассматривали портрет со всех сторон, даже щупали его.

«Ну, а скажите-ка мне, с кого он написан?» — спросил худож­ник, вполне уверенный в рази­тельном сходстве портрета. «Как с кого написан?..— заговорили присутствующие хором.— Эва! что вздумал спрашивать: с кого написан. Уж, вестимо, с кого: с твоей болезной маменьки, Татья­ны Дмитриевны» (которая, ска­зать кстати, была худа, как щепка, и постоянна больна).

Сконфуженно взял портретист свое произведение и, не говоря ни слова, торопливо унес его.

А. И. Криденер. 1876Н. Г. Криденер. 1856
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Использование материалов сайта "Шедевры Омска", только при наличии активной ссылки на сайт!!!

© 2011/2017 - Шедевры Омска. Все права защищены.